April 7th, 2013

(no subject)

"Далеко ли, дядя Иван, пошел? - Да в Воскресенское, в волостной исполком. - А зачем? - Да собрался на заработки в г.Нижний Новгород, так требуется паспорт, сельсовет дал вот удостоверение, так для приложения печати вот и иду в волостной исполком, а из волостного исполкома пойду в с. Красные Баки к милиции, которая и выдает паспорта," - и наш дядя Иван прикрепляет свой ответ площадной руганью по адресу советской власти и после последних слов добавляет: "Ну-ка, что сделали! Чтобы получить паспорт, так придется мне потерять два рабочих дня - сходить в Воскресенское за 15 верст за печатью только, а из Воскресенского в Красные Баки 40 верст, итого 55 верст, да обратно из Баков 25 верст, а всего 80 верст придется мне путешествовать только за получением паспорта, да плюс к тому, чтобы добраться до места заработков, нужно будет еще пройти до Нижнего Новгорода 120 верст, так что в общем итоге путешествия будет 200 верст пешком."
После такого факта я задал себе вопрос: «И какого рабочего хватит терпения, чтобы не выругаться, когда поставят ему такие трудности и потерю двух дней для получения паспорта?» Раньше этот рабочий, а равно и другие получали паспорт в волостном исполкоме, расстояние до которого было только одна верста. Нормально ли это? Суди тот, кто сделал так! Не следует ли возвратить прежнее удобство, то есть не заставлять рабочих ходить за паспортами 80 верст и терять по два рабочих дня? Потеря двух дней есть убыток и для СССР.
Очевидец факта И. Чугин
"Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг.", стр. 105

Тут следует пояснить, что автор - деревенский кустарь, и пишет о проблемах крестьян-промысловиков.
Безусловно, налицо наше извечное раздолбайство и бюрократический геморрой. Чиновники и бюрократы не меняются. Но как же быть с неполживым тезисом про то, что крестьянам паспортов не давали и они были "крепостными"?
Тревожусь.

Про переписывание истории

Когда в 1804 году Наполеон позволил себя избрать в императоры и короновался, он находился еще лишь в преддверии своего величия, своих подвигов и своей славы. Его фантастический поход в Египет кончился неудачей, и можно было задаваться вопросом, хорошо ли он сделал, бросив там в трудном положении свои войска. Его успехи 1796 года и 1800 года были блестящи, но с ними конкурировали успехи Моро, а злые языки говорили, что победой при Маренго французы обязаны не Наполеону, а убитому на поле сражения Дезэ. Чтобы опровергнуть этот слух, император приказал разработать официальный отчет о кампании, в который он сам внес исправления; затем отчет был переработан в соответствии с его исправлениями, при чем истина была самым грубым образом искажена, чтобы показать, что будто бы полководец все заранее предвидел и рассчитал, временное же отступление французов и критические моменты сражения были затушеваны. В глазах историка, критически подходящего к своей задаче, подобные, скажем прямо, подлоги не повышают, а умаляют славу полководца. Ведь, вообще не может быть ни одной крупной стратегической операции, которая не представляла бы в то же время и великого дерзания и, таким образом, не включала бы в себя и критического момента, и заслуги всеобъемлющего и безусловно точного рассчета являются или фиктивными или случайными, так как такой предваряющий события рассчет всегда возможен лишь в известных, весьма ограниченных пределах. Неужели же Наполеон так плохо отдавал отчет в своих достижениях, или настолько поглупел от своего тщеславия, что позволил превратить себя в чучело? Нет, он это прекрасно понимал, но он также знал, что истинное величие для народа непостижимо. Как народ охотнее всего представляет себе храбрость в виде победы меньшего числа над большим, так наиболее ясное воплощение полководческого искусства он видит, если ему докажут, что великий человек все заранее совершенно точно рассчитал и предвидел. Что стратегия представляет движение в непроницаемых для зрения потемках, и что существеннейшее качество полководца заключается в решимости, это открытие сделал и ввел в военную науку лишь Клаузевиц. Если бы Наполеон признался, насколько близок он был к тому, чтобы проиграть сражение, и что когда поздно вечером подошел Дезэ, главные силы фактически были уже разбиты, то французский народ не восхищался бы его смелостью, а осудил бы легкомыслие, с которым он разбросал войска и от последствий которого спас его лишь счастливый случай.
Ганс Дельбрюк, "Наполеоновская стратегия"